Автор описывает, что люди стояли всю ночь в полной темноте – светомаскировка. Они не знали, что подойти им не дадут (из-за риска распространения инфекций), и хотели узнать, чем могут помочь. Однако, узнав о том, что их ждут, ленинградцы расстроились. «Каждый сказал вслух: «Что мы, звери? На нас пришли смотреть». И от обиды все расплакались. Так был воспринят этот акт участия и сочувствия», – расскажет потом Вера Прокофьева.

Затем поезд прибыл в Кинешму. Из поезда всех привезли в столовую, накормили кашей, напоили сладким чаем с кусочком хлеба. Дали выспаться на соломе, разостланной на полу Троицкого собора. А потом посадили на пароход, который шел по Волге в Юрьевец.

По данным областного архива, с осени 1941-го по июнь 1943-го Ивановская область приняла и разместила 92 781 человека эвакуированного населения, из них 35 338 детей, в том числе 15 059 человек из Ленинграда. В отчете отдела хозяйственного устройства эвакуированного населения при Ивановском облисполкоме за 1942 год говорится, что из Ленинграда прибыло 34 детских дома.

Наряду с воспитанниками детских домов тыловые регионы встречали детей, которые жили в Ленинграде одни – это было повсеместное явление, связанное с гибелью семьи или службой родных на фронте. Как дети, так и взрослые беженцы прибывали практически во все районы Ивановской области. Часть детей и даже целые семьи ивановцы приняли у себя дома. Остальных детей отправили в детдома.

Помимо еды и крыши над головой, детям Ленинграда был очень нужен опыт взаимодействия со взрослыми. Они росли без мам и пап, без опоры на их мнение, советы, опыт. Во многих детдомах это понимали и пытались найти способ хотя бы как-то восполнить детям потерю. В частности, в Мордвиновском (Елнатском) детском доме договорились о том, что помощь ленинградским детям будут оказывать офицеры расположенного неподалеку исправительно-трудового лагеря (находился в селе Михайлово: в военные и послевоенные годы там содержали пленных).

Военнослужащие приезжали к детям на концерты и спектакли, проводили с ними время, отвечали на вопросы и отчасти стали для них отцовским примером. Так у детей, лишившихся и дома, и семьи, появились старшие, на которых они могли равняться.

Однако забрать всех детей в семьи было невозможно. Тем, кто воспитывался государственной системой, педагоги и воспитатели пытались дать материнскую заботу сами. Фигуру мамы ребенку порой замещал кто-то из коллектива детдома или школьная учительница. «В классе учились и местные дети, и дети Ленинградского детского дома, – рассказывает Алла Ворошина, чья мама Милица Ивановна преподавала в Елнатской школе (Юрьевецкий район). – Трое девочек – Рая Бородкина, Рая Лапова и Катя Смирнова – часто ходили к нам, и мама их принимала как своих. Остальные ребятишки тоже прибегали. Помню, когда приходили воспитатели, дети ложились в борозды на грядках, прятались. Родители сажали и для них тоже…»

Возвращаясь в Ленинград или уезжая в другие города, детдомовцы писали своим «мамам» и «папам» письма. Они приезжали к своим учителям в гости даже десятилетия спустя. Эта была связь длиной в жизнь.